Неточные совпадения
Сережа
рассказал хорошо самые события, но, когда надо было отвечать
на вопросы о том, что прообразовали некоторые события, он ничего не знал, несмотря
на то, что был уже наказан за этот
урок.
— Тебе пора
на урок, к Томилину. Ты, конечно, не станешь
рассказывать ему об этих глупостях.
У него была привычка беседовать с самим собою вслух. Нередко,
рассказывая историю, он задумывался
на минуту,
на две, а помолчав, начинал говорить очень тихо и непонятно. В такие минуты Дронов толкал Клима ногою и, подмигивая
на учителя левым глазом, более беспокойным, чем правый, усмехался кривенькой усмешкой; губы Дронова были рыбьи, тупые, жесткие, как хрящи. После
урока Клим спрашивал...
— Почему так рано? — спросила она. Клим
рассказал о Дронове и добавил: — Я не пошел
на урок, там, наверное, волнуются. Иван учился отлично, многим помогал, у него немало друзей.
Самое значительное и очень неприятное
рассказал Климу о народе отец. В сумерках осеннего вечера он, полураздетый и мягонький, как цыпленок, уютно лежал
на диване, — он умел лежать удивительно уютно. Клим, положа голову
на шерстяную грудь его, гладил ладонью лайковые щеки отца, тугие, как новый резиновый мяч. Отец спросил: что сегодня говорила бабушка
на уроке закона божия?
— Ах, мой милый, нам будет очень, очень мало нужно. Но только я не хочу так: я не хочу жить
на твои деньги. Ведь я и теперь имею
уроки. Я их потеряю тогда — ведь маменька всем
расскажет, что я злодейка. Но найдутся другие
уроки. Я стану жить. Да, ведь так надобно? Ведь мне не не должно жить
на твои деньги?
— Безостановочно продолжает муж после вопроса «слушаешь ли», — да, очень приятные для меня перемены, — и он довольно подробно
рассказывает; да ведь она три четверти этого знает, нет, и все знает, но все равно: пусть он
рассказывает, какой он добрый! и он все
рассказывает: что
уроки ему давно надоели, и почему в каком семействе или с какими учениками надоели, и как занятие в заводской конторе ему не надоело, потому что оно важно, дает влияние
на народ целого завода, и как он кое-что успевает там делать: развел охотников учить грамоте, выучил их, как учить грамоте, вытянул из фирмы плату этим учителям, доказавши, что работники от этого будут меньше портить машины и работу, потому что от этого пойдет уменьшение прогулов и пьяных глаз, плату самую пустую, конечно, и как он оттягивает рабочих от пьянства, и для этого часто бывает в их харчевнях, — и мало ли что такое.
— Нет, мой друг, это возбудит подозрения. Ведь я бываю у вас только для
уроков. Мы сделаем вот что. Я пришлю по городской почте письмо к Марье Алексевне, что не могу быть
на уроке во вторник и переношу его
на среду. Если будет написано:
на среду утро — значит, дело состоялось;
на среду вечер — неудача. Но почти несомненно «
на утро». Марья Алексевна это
расскажет и Феде, и вам, и Павлу Константинычу.
Старик Бушо не любил меня и считал пустым шалуном за то, что я дурно приготовлял
уроки, он часто говаривал: «Из вас ничего не выйдет», но когда заметил мою симпатию к его идеям régicides, [цареубийственным (фр.).] он сменил гнев
на милость, прощал ошибки и
рассказывал эпизоды 93 года и как он уехал из Франции, когда «развратные и плуты» взяли верх. Он с тою же важностию, не улыбаясь, оканчивал
урок, но уже снисходительно говорил...
Крыштанович
рассказал мне, улыбаясь, что над ним только что произведена «экзекуция»… После
уроков, когда он собирал свои книги, сзади к нему подкрался кто-то из «стариков», кажется Шумович, и накинул
на голову его собственный башлык. Затем его повалили
на парту, Крыштанович снял с себя ремень, и «козе» урезали десятка полтора ремней. Закончив эту операцию, исполнители кинулись из класса, и, пока Домбровекий освобождался от башлыка, они старались обратить
на себя внимание Журавского, чтобы установить alibi.
Кто-то уже видел его в городе и
рассказывал о своей встрече как раз перед началом
урока, который, как мы думали,
на этот раз проведет еще инспектор.
А дома мамаша так уж и ждет меня: она лежит, а я ей
рассказываю все, все, так и ночь придет, а я все говорю, и она все слушает про дедушку: что он делал сегодня и что мне
рассказывал, какие истории, и что
на урок мне задал.
— Нет, какой-то ревматизм… Да, и представь себе, эта мать возненавидела меня с первого раза. Прихожу третьего дня
на урок, у Гретхен заплаканные глаза… Что-то такое вообще случилось. Когда бабушка вывернулась из комнаты, она мне откровенно
рассказала все и даже просила извинения за родительскую несправедливость. Гм… Знаешь, эта мутерхен принесла мне большую пользу, и Гретхен так горячо жала мне руку
на прощанье.
Со всех сторон до Хрипача доносились слухи о подвигах Передонова. Сегодня утром ему
рассказали о вчерашнем происшествии в клубе. Вчера же после
уроков к нему явился Володя Бультяков, на-днях наказанный своею хозяйкою по жалобе от Передонова. Опасаясь вторичного посещения его с такими же последствиями, мальчик пожаловался директору.
А
на уроках у Передонова в последнее время действительно много смеялись, — и не потому, чтобы это ему нравилось. Напротив, детский смех раздражал Передонова. Но он не мог удержаться, чтобы не говорить чего-нибудь лишнего, непристойного: то
расскажет глупый анекдот, то примется дразнить кого-нибудь посмирнее. Всегда в классе находилось несколько таких, которые рады были случаю произвести беспорядок, — и при каждой выходке Передонова подымали неистовый хохот.
— Я сначала было подумал: что-то оно очень добродетельно выходит и похоже
на затверженный
урок. Но я тотчас же сообразил, что Марья Васильевна никак не могла подозревать, что я явился соглядатаем. Стало быть, с какой стати ей начать
рассказывать о девочке, которую я никогда и видом не видал. Баба она скорей простоватая, чем хитрая; а если б она действительно была так хитра, то без надобности хитрить все-таки не стала бы.
На следующий день
на уроке Закона Божия отец Михаил
рассказал ученикам весь эпизод фальшивого купона и сказал, что это сделал гимназист.
— Госпожа Израэл, что с вами? — недоумевал наш снисходительный институтский батюшка отец Василий, когда
на уроке закона Божия, вместо того, чтобы
рассказать о первом вселенском соборе, я понесла несусветную чушь о патриархе Никоне и сожжении священных книг.
Не говоря уже об анекдотах, о каламбурах, об оркестре из «Фенеллы», просвистанном им с малейшими подробностями, он представил даже бразильскую обезьяну, лезущую
на дерево при виде человека, для чего и сам влез удивительно ловко
на дверь, и, наконец, вечером усадил Юлию и Катерину Михайловну за стол, велев им воображать себя девочками — m-me Санич беспамятною Катенькою, а Юлию шалуньей Юленькою и самого себя — надев предварительно чепец, очки и какую-то кацавейку старой экономки — их наставницею под именем m-me Гримардо, которая и преподает им
урок, и затем начал им
рассказывать нравственные анекдоты из детской книжки, укоряя беспрестанно Катеньку за беспамятство, а Юленьку за резвость.
Из гимназии Никитин шел
на частные
уроки, и когда наконец в шестом часу возвращался домой, то чувствовал и радость и тревогу, как будто не был дома целый год. Он вбегал по лестнице, запыхавшись, находил Маню, обнимал ее, целовал и клялся, что любит ее, жить без нее не может, уверял, что страшно соскучился, и со страхом спрашивал ее, здорова ли она и отчего у нее такое невеселое лицо. Потом вдвоем обедали. После обеда он ложился в кабинете
на диван и курил, а она садилась возле и
рассказывала вполголоса.
Охотно
рассказывал он и о том, сколько скоплено у него денег для заграницы — двести двадцать рублей, и однажды он даже надоел всем студентам с жалобою
на то, как гнусно поступили с ним
на одном
уроке, обсчитав его
на одиннадцать рублей. Так, взяли и спокойно обсчитали, а когда он стал требовать, то сперва посмеялись, а потом выгнали.